В приведенной статье дана система аксиологических координат, релевантных для понимания специфики русской ментальности. Это — противопоставление мира земного и мира небесного, смеха и плача, мнимого и действительного, закона и благодати. Данная семиотическая схема позволяет понять архетипические основы негативного отношения носителей русской культуры к закону как человеческому установлению (в отличие от благодати как божественной милости, проявляемой по отношению к человеку ради спасения его души). Автор доказывает, что юродство является доведенным до предела, экзальтированным выражением (религиозной) открытости и искренности. Из приведенного текста вытекает так же тезис о трагизме русского отношения к жизни. Я не согласен с позицией автора, доказывающего, что шутовство внутренне присуще западной, рациональной, построенной на законах культуре (бинарная схема слишком упрощает действительность). На мой взгляд, шутовство, карнавальное переворачивание миропорядка свойственно любой культуре, в том числе и русской. В плане этнокультурной специфики более четким индексом своеобразия юмористической критики действительности является, по-видимому, степень типичности полусерьезного поведения (как в Англии) либо открытого балагурства (как в России) и отношение к абсурду (принятие либо непринятие абсурда в рамках реальности). Думается, что и сведение типов пародирования действительности к садизму и мазохизму (с учетом расширительной трактовки этих терминов) приводит к неверным выводам о специфике русского национального характера. Более общая схема активного, деятельного и пассивного, созерцательного отношения к жизни не накладывается на противопоставление садиста и мазохиста хотя бы потому, что созерцатель — не мазохист. Вместе с тем, подчеркну, что поиск аксиологических координат культуры является наиболее сложной задачей культурологии, и цитируемое издание Лодзин-ского университета вносит в решение этой задачи очень солидный вклад.

Приведенные три разных концептуария культуры свидетельствуют о том, что лингвокультурология уже вышла на уровень зрелости, знаком которой, по справедливому замечанию В. Г. Гака, является фиксация знаний в виде словарей. Ясно также и то, что создание такого концептуария только на базе филологии вряд ли возможно. Можно спорить по поводу того, какие статьи и в каком формате должны вкл ючаться в концептуарий культуры. Интересные аргументы в этом плане приводятся в работе Т. В. Евсю-ковой [2001], посвященной словарю культуры как проблеме линг-вокультурологии. Автор отмечает, что словарь культуры представляет собой трехуровневое образование: ценности культуры (картина мира), концепты (концептуальная картина мира) и лексикон словаря культуры (языковая картина мира) [там же: 57]. Очень важным является следующий тезис: «в лексике, составляющей словарь культуры, совмещаются рефлексия лингвистическая (обращенная на значения) и рефлексия ноэматическая, смысловая» [там же: 70].

Одним из возможных подходов к составлению концептуария культуры является моделирование концептов по единому плану, предполагающему характеристику образно-перцептивной, понятийной и ценностной сторон концепта и выделение общих и специфических признаков концептов в сопоставляемых культурах. В качестве примера приведу положения, вынесенные на защиту в нескольких диссертационных исследованиях лингвокультурных концептов.

Концепт «собственность» в немецкой и русской лингвокуль-турах (Е. В. Бабаева):

«1. Отношение к собственности представляет собой культурный концепт, содержанием которого является оценочная квалификация отношения имущественного обладания со стороны одушевленного субъекта к отчуждаемому объекту. Этот концепт находит вариативное выражение в языке (прямые и переносные значения лексических и фразеологических единиц, а также прецедентные тексты).


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: