Приведенные мною аргументы не означают, что я являюсь принципиальным противником биологической теории языка. Моя полемика сводится к тому, что эта теория не должна быть единственной.

Рассуждая о биологической теории сознания, нельзя оставить в стороне книгу американского психолога и лингвиста Стивена Линкера «The Language Instinct*- (1994), которая вышла в переводе на русский язык под точным названием «Язык как инстинкт» (2004). Эта книга стала мировым бестселлером, и следует признать, что перед нами действительно одна из самых увлекательных, талантливо написанных книг о языке. Автор доказывает, что «язык — это сложный, специализированный навык, который самопроизвольно развивается в ребенке и не требует осознанных усилий или систематических наставлений» [Пинкер 2004:11]. С. Пин-кер приводит убедительные примеры, свидетельствующие о наличии Универсальной Грамматики, о сходстве грамматических структур в разных креольских языках, в языке детей, растущих в разных лингвокультурах. Отметим, что в англоязычной традиции грамматика — это языковая структура в целом. Читателя не может оставить равнодушным положение о том, что «если язык — это инстинкт, у него должна быть определенная область в мозгу и, может быть, даже специальный набор генов, которые помогают запустить этот инстинкт» [там же: 36]. Утверждая, что существует грамматический (языковой) ген, автор вначале констатирует, что если определенным генам или нейронам нанести поражение, то пострадает речь. В книге ведется последовательная полемика с тезисом о том, что язык есть продукт культуры, что языку можно научить. При этом ученый утверждает, что языковой инстинкт — это «не проявление общей способности к знаковому обозначению: трехлетний ребенок — гений в грамматике, но не разбирается в изобразительном искусстве, религиозной иконографии, знаках дорожного движения» [там же: 11].

Идея о том, что язык есть вид инстинкта, впервые была высказана Чарльзом Дарвином. В основе этой идеи лежит утверждение о том, что нет принципиальной разницы между развитием физического строения организма и развитием личности, т. е. тезис об адаптации организма к окружающей среде. Языку можно научить в той же мере, что и прямохождению. Следовательно, коль скоро существует единый род человеческий, то и должен существовать единый универсальный язык, который лежит в основе любого конкретного языка, своеобразный ментальный код, или мыслекод. Эту идею развивает в своих трудах Ноам Хомский. Интересен довод о ‘ том, что универсальность языка, отражающая универсальность человеческого опыта и ограниченность обработки человеком информации, не обязательно приводит к тезису о врожденности инстинкта языка. Этот инстинкт приводит в действие «дискретную комбинаторную систему», дающую возможность бесконечно комбинировать единицы и отвлеченную от конкретных значений слов. Итак, отметим, грамматический ген — это врожденная предрасположенность человека порождать синтаксические структуры, трансформировать информацию, т. е. оперировать абстрактными сущностями. Этот тезис радикально противоречит известной аксиоме: «В разуме содержится только то, что постигается через ощущения». С. Пинкер пишет, что грамматика представляет собой «протокол передачи данных, который должен соединять слух, речевой аппарат и разум, три совершенно разных вида механизмов. Он не может быть приспособлен ни к одному из них, но должен иметь свою собственную абстрактную логику» [там же: 113]. Природу этого грамматического гена автор определяет кибернетически, по его функциям, честно констатируя, что «местоположение этого предполагаемого гена в хромосоме совершенно не ясно, как не ясно и его воздействие на структуру мозга» [там же: 309]. В книге подчеркивается сложность языкового инстинкта, его многомерность и гибкость, обусловленные единством наследственности и изменчивости.


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒
Литература: