-    Эх ты! Тут дело не в том, чтоб было громко. Надо, чтоб было красиво.

-    Так ведь у меня и получается красиво.

-    И совсем не красиво, - сказал Гусля. - Ты, я вижу, совсем не способен к музыке.

-    Это ты не способен! - рассердился Незнайка. - Ты просто из зависти так говоришь. Тебе хочется, чтобы тебя одного слушали и хвалили.

-    Ничего подобного, - сказал Гусля. - Бери трубу и играй, сколько захочешь, если считаешь, что не нужно учиться. Пусть и тебя хвалят.

-    Ну и буду играть! - ответил Незнайка. Он принялся дуть в трубу, а так как играть не умел, то труба у него и ревела, и хрипела, и визжала, и хрюкала...

Соседи рассердились, выбежали из дома и погнались за ним. Насилу он убежал от них со своей трубой. С тех пор Незнайка перестал играть на трубе.

-    Моей музыки не понимают, - говорил он. - Ещё не доросли до моей музыки. Вот когда дорастут - сами попросят, да поздно будет. Не стану больше играть". (Н.Н. Носов. „Приключения Незнайки и его друзей")

11. „Лунный свет померк в устье пещеры: большая квадратная голова и плечи Шер-Хана загородили вход. Сабаки визжал позади него:

-    Господин, господин, он вошёл сюда!

-    Шер-Хан делает нам большую честь, - сказал Отец Волк, но глаза его злобно сверкнули. - Что нужно Шер-Хану?

-    Мою добычу! Человеческий детёныш вошёл сюда, - сказал Шер-Хан. - Его родители убежали. Отдайте его мне.

Шер-Хан прыгнул в костёр дровосека, как и говорил

Отец Волк, обжёг себе лапы и теперь бесился. Однако Отец Волк отлично знал, что вход в пещеру слишком узок для тигра. Даже там, где Шер-Хан стоял сейчас, он не мог пошевельнуть ни плечом, ни лапой. Ему было тесно, как человеку, который вздумал бы драться в бочке.

-    Волки - свободный народ, - сказал Отец Волк. -Они слушаются только Вожака Стаи, а не всякого полосатого людоеда. Человеческий детёныш наш. Захотим, так убьём его и сами.

-    „Захотим, захотим!" Какое мне дело? Клянусь буйволом, которого я убил, долго мне ещё стоять, уткнувшись носом в ваше собачье логово, и ждать того, что мне полагается по праву? Это говорю я, Шер-Хан.

-    А отвечаю я, Ракша: человеческий детёныш мой, Лангри, и останется у меня! Его никто не убьёт. Он будет жить и охотиться вместе со Стаей и бегать вместе со Стаей! Берегись, охотник за голыми детёнышами, рыбоед, убийца лягушек - придёт время, он поохотится за тобой. А теперь убирайся вон, или, клянусь оленем, которого я убила (я не ем падали), ты отправишься на тот свет хромым на все четыре лапы, палёное чудище джунглей! Вон отсюда!

-    На своём дворе всякая собака лает! Посмотрим, что скажет Стая насчёт приёмыша из людского племени! Детёныш мой, и рано или поздно я его съем, о вы, длиннохвостые воры!" (Р. Киплинг. „Братья Маугли")

12. „Глухой рёв донёсся из-за скалы — голос Шер-Хана:

-    Детёныш мой! Отдайте его мне! Зачем Свободному народу человеческий детёныш?

Но Акела даже ухом не повёл. Он сказал только:

-    Смотрите, о волки! Зачем Свободному Народу слушать чужих? Смотрите хорошенько.

Волки глухо зарычали хором, и один из молодых четырёхлеток в ответ Акеле повторил вопрос Шер-Хана:

-    Зачем Свободному Народу человеческий детёныш? А Закон Джунглей говорит, что если поднимается спор о том, можно ли принять детёныша в Стаю, в его пользу должны высказаться по крайней мере два волка из Стаи, но не отец и не мать.


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒