-    А что, - спросил он меня невинно, - ты действительно знаешь, что Бога нет?

Не чуя подвоха (да и как мне можно было ждать подвоха от такого бородатого пережитка некультурных веков?) и не обратив никакого внимания на спрятанное в ровной интонации вопроса коварное слово знаешь, я ответил утвердительно. Естественно, что я знал. Ещё с детского сада. А кто этого не знает? И тогда дядя скромно попросил меня поделиться своим знанием и с ним, поскольку он этого не знает. Что вопрос этот отнюдь не невинный и что многим на нашей планете это давно известно, я узнал много позже. И я бодро бросился в расставленную ловушку, повторяя ту чушь, которую слушал в детском саду и в школе (по уровню это было одно и то же), и внезапно сам с удивлением ощутил, что запутываюсь, что аргументов у меня нет. Дядя только изредка задавал „уточняющие" вопросы, после чего я ещё глубже увязал в трясине теряющих смысл словес.

—    Нет, — завершил дядя сочувственно, — ты этого не знаешь.

Я был уничтожен, оказавшись бессильным в схватке с „мракобесом". Но как один чеховский герой, „будучи развит не по годам", я тут же нашёлся и попытался переложить труд доказательства на оппонента:

—    А ты раньше докажи, что Он есть.

Приём не рыцарский, но противник как будто дрогнул.

—    Не могу, - смиренно ответил он.

Я вздохнул облегчённо. Разум всё же победил невежество. Осталось только закрепить эту победу. Я подытожил:

—    Ну так чего ж ты?

Но оказалось, что закреплять было нечего.

—    А разве я тебе когда-нибудь говорил, что я знаю, что Бог есть? - спросил дядя ещё более невинно. — Я только верю, что Он есть.

Чем мне тут было крыть? Конечно, это был старый трюк, и ни один сколько-нибудь образованный атеист на него бы не попался - атеисты тоже знают, что небытие Божье так же недоказуемо, как и Его бытие. Но я ещё не был сколько-нибудь образованным, и значительность этих слов, этого хода мысли потрясла меня. И хоть, конечно же, я своих взглядов не изменил, я впервые столкнулся с тем, что не всё так просто, и почувствовал уважение к чужой позиции, хоть и был мой дядя при бороде и в ермолке — явных атрибутах отсталости и мракобесия". (Н. Коржавин. „В соблазнах кровавой эпохи")

14.    Две группы мышат были помещены исследователями в одинаковые условия, но было одно различие: одних ежедневно поглаживали, ласкали, других - нет. Оказалось, что обласканные вырастают крупнее, крепче, смышлёнее необласканных и даже более устойчивыми к заболеваниям. Так что уж говорить о нас -людях?

Мы все нуждаемся в доброте, понимании, заботе, уважении и улыбке - символе человечности и согласия.

Вот как написал об улыбке чудесный писатель Сент-Экзюпери в тяжёлые годы второй мировой войны, остро переживая поражение своей родины - Франции - и понимая фашизм как неуважение к Человеку:

„Часто улыбка и есть главное. Улыбкой благодарят. Улыбкой вознаграждают. Улыбкой дарят тебе жизнь. И есть улыбка, ради которой пойдёшь на смерть. Эта особенная улыбка освобождала от гнетущей тоски наших дней, оделяла уверенностью, надеждой и покоем..." (И.Л. Они. „Спасибо, пожалуйста, здравствуйте")

15.    — Но оставим пока геометрию. Обратимся к науке, которую вы, как чиновник почтового ведомства, вероятно, любите. География - наука почтальонов. ■

Все учителя почтительно улыбнулись. Фендриков был не согласен с тем, что география есть наука почтальонов (об этом нигде не было написано: ни в почтовых правилах, ни в приказах по округу), но из почтительности сказал: „Точно так". Он нервно кашлянул и с ужасом стал ждать вопросов. Его враг Галкин откинулся на спинку стула и, не глядя на него, спросил протяжно:


⇐ назад к прежней странице | | перейти на следующую страницу ⇒